# День 2. Хаят.
— А шторм, папа, это страшно?
— Нет, Хаят, милая, это не страшно. Это когда тебе просто не очень повезло.
Кажется, он как-то так мне ответил, когда я его видела в последний раз. Мне тогда лет десять было и я смутно догадывалась, что увидимся мы не скоро, пусть я и не хотела в это верить. По визору иногда передавали рассказы о боях на окраине Республики и папу, как и многих других преподавателей Академии, призвали отстреливать бунтовщиков, протестующих против нашего светлого настоящего.
Папа был очень красивый. Я тогда представляла, как стоит он на мостике в синей форме навигатора, как отдает команды, как хмурится его лоб, когда помощники пытаются им следовать, но, как обычно, что-то идет не так, как он решает в уме сотни задач из геометрии Лобачевского, и как пространство вокруг его корабля, подчиняясь его воле, меняет свою форму, позволяя совершать невероятной красоты маневры. Резкий поворот, выстрелы из орудий, отправить десантные команды. И посреди этого всего мой папа. Я смотрела на него, как он застегивает пуговицы на старой и слегка потрепанной форме академического навигатора, поправляет манжеты и знаки отличия на правой стороне груди, еще раз осматривает выходные сапоги и достает с антресоли фуражку. В академию он так одевался только на праздники, предпочитая незаметный коричневый пиджак или куртку. Мы так привыкли к тому, что Сан-Антонио — не просто городок посреди пустыни, но еще и один из самых крупных учебных центров, что и забыли, что почти половина его жителей — бывшие летчики, капитаны, навигаторы, артиллеристы и прочие старые вояки.
Но как же они меняются, стоит им вновь облачиться в свою старую форму.
— Хаят, — он присел рядом со мной на колени, — я понимаю, что тебе грустно и страшно, но сейчас ты поживешь с тетей Элиной и дядей Базой, а я совсем скоро вернусь. Если повезет, то уже через год.
— Хорошо!
Я смотрела на него с восхищением и обожанием. Тем самым чувством, которое только и может возникнуть у ребенка, который смотрит на своего родителя, в каком-то совершенно новом свете и не понимала ровным счетом ничего из того, что происходило у него на душе. Зато он меня читал как открытую книгу. Еще до того, как мама погибла от очередного безумного странного, папа делал для нашей семьи все. Он быстро понял, что мне больше всего нравится считать и запросил перевод в Сан-Антонио, где я смогла поступить в лучшую школу, откуда прямая дорога была в Академию, а потом в навигаторы или, если чуть-чуть повезет, даже в капитаны. Мы вместе катались на глайдерах, он научил меня нырять на озерах Бьюкэннен, вместе с другими ребятами и их родителями мы ходили в долгие прогулки по Островному Горизонту. Сейчас там может быть небезопасно — странных слишком много развелось, но тогда о странных только в страшилках говорили. Сидите вы группой у костра и кто-нибудь обязательно спросить “а странные могут прийти?”
Сейчас мы знаем, что нет. Они только по-одному ходят. Что не делает их менее мерзкими или опасными тварями. Однажды мы вернулись домой и папа сразу понял, что что-то было не так. Тишина обволакивала его, вгрызалась в мозг, пробивала тело насквозь и оставляла после себя лишь бесконечно опустошенную оболочку некогда живого существа. Но не папу. Он заблокировал двери в глайдер, подхватил револьвер и, держа его в двух руках, медленно двинулся с сторону дома. В этот момент дверь открылась и оттуда вышли трое. Заблокированный глайдер плохо пропускал звуки, но разглядела я их хорошо. Один высокий такой, с одним ухом, неприятной ухмылкой и ружьем на плече. Еще двое волокли изуродованное, измененное тело. Это был мертвый странный, а мужчины — охотниками. До этого дня я их только в визоре видела. Живут лагерями, как звери, делают свои пули и отстреливают тех, кто становится странным. Двое его товарищей с трудом тащили тело. Оно было огромным. Измененная спина волочилась по земле. Мужчины пыхтели, с их губ срывались беззвучные ругательства, но они продолжали тащить труп, оставлявший бордово-красный след на ярко-зеленой траве лужайки. Белый каменный дом, голубое небо, зеленая трава и широкая красная полоса. Эта сцена еще многие годы будет со мной.
Отец о чем-то долго беседовал с одноухий мерзавцем, а у меня по спине стекал пот. Где мама? Что с ней? Она в порядке? Подергала ручку, но глайдер так и оставался заблокированным. Я начала стучать в окно, папа обернулся в мою сторону и покачал головой. Холодок страха, еще только зарождавшийся у меня внутри прорвался наружу. Руки тряслись, я закричала и принялась со всех сил молотить по стеклу, царапать его и дергать за все ручки внутри слайдера, до которых только могла дотянуться. Одноухий кивнул в мою сторону и двинулся в сторону своих товарищей, погружавших тело в полуразвалившуюся телегу. На ней была куча всякого барахла. Какие-то тряпки, коробки, бочки, тело не помещалось и постоянно норовило вывалиться наружу. Пару раз оно почти падало, из-за чего кровь орошала траву свежими бордовыми брызгами.
Папа двинулся к глайдеру. Он сел внутрь, обнял меня и сказал, что все обязательно будет хорошо. Я кричала, что мне нужно внутрь, что мне нужно увидеть маму, но он просто держал меня и гладил по голове пока я билась в слезах и истерике. Дома я больше никогда не была. Из предместьев мы перебрались в Сан-Антонио. Папа нашел нам жилье, продал старый дом и мы стали жить дальше.
А потом на границах начались волнения и его призвали. Тетя Элина и дядя База были хорошими людьми. Дядя был другом отца еще со времен Второй Войны за Объединение. В школе нам несколько раз о ней рассказывали, но там не нужно было ничего считать, кроме дат, поэтому большую часть я провела за решением задачек, а учителя слушала в пол-уха. Сейчас все было куда менее серьезно, поэтому я не до конца понимала, почему папе пришлось уезжать. На самом деле, мало кто понимал. Если все серьезно, почему не объявить военное положение? А если не серьезно, зачем призывать преподавателей Академий?
Папа встал, поправил фуражку. Она тоже была темно-синяя, как и все остальная его форма, с золотистым вензелем, напоминавшим своей формы боевой корабль — знак навигаторов. Наклонился и поцеловал меня в лоб. Его редкая, уже седоватая и длинно свисавшая, как паутина, брода пощекотала мне нос и он зачесался.
— Увидимся, малышка. Слушайся Базу и Элину. Чтобы к моменту моего возвращения уже была на полпути в навигаторы, или куда больше захочешь.
— В навигаторы! — ответила я.
Он слегка улыбнулся и я увидела, что он меня безумно любит. И гордится. Но не уйти не мог.
Дверь закрылась без звука.
***
Спустя несколько лет, когда я уже поступила в академию, случился Шторм. О нем я узнала в новостях. Это ведь просто, когда тебе немного не повезло. Ничего такого. Очередные военные потери в пути. Республика большая, передислокации проводить сложно. Просто ошибка в навигации. “Шторм в космосе ведь вообще невооруженным глазом не увидеть. Темнота, она везде темнота.” — будничным голосом сообщал собеседник ведущего. — “Да и потери оказались невелики — всего два небольших корабля поддержки.”
На визоре начали появляться и исчезать фотографии погибших или пропавших без вести. Англой Мади, 53 года, капитан, призван для подавления восстания, Джон Блэк, старший помощник капитана, 51 год, призван для подавления восстания, Эмин Салмангер, навигатор, 55 лет, призван для подавления восстания…
Список все шел и шел, имена и лица сменяли друг-друга, но это уже не играло никакой роли. Пустота у меня внутри, так и не исчезнувшая после смерти мамы, стала еще больше. Она поедала мой разум.
Поездки на глайдере.
Шторм — это когда тебе просто не очень повезло.
Прыжки в воду с причала.
Потери оказались невелики.
— Хаят, Хаят? — до меня донесся голос со стороны окна. — Это я, Пако! У тебя все хорошо? Впустишь?
